Я помню сое детсто очень хорошо, отчетлио, до малейших деталей. И могу осстаноить памяти многие события, яркие и не очень, могу спомнить иногда просто самый обыкноенный ничем неприметный день… или ечер, не знаю почему, но очень отчетлио. Для этого мне нужно быть одному комнате, тогда краски оспоминаний станоятся ярче, оздух прошлого залетает комнату из серого оконного сета мелкими блестками, потом плано, но стремительно переходит зук, пояляются запахи, и я споминаю…

Я с детста был не очень общительным мальчиком. Помню, как часами смотрел из окна родительской комнаты на дор, где бегали ребята: мальчишки, дечонки - малышня и те, кто постарше. У нас был очень дружный дор. Все друг за друга горой. Вместе гуляли, защищали сою территорию от пацано с Подгорной улицы, месте пережиали, если кому-то достаалось от «чужих».

Мне очень хотелось быть таким же: играть «картошку» или бегать, стрелять из одяного пистолета дороых собак, которые от этого иляли хостами и прыгали. Или хотя бы просто ничего не делать, но месте. Вечерами я слушал открытую форточку песни под гитару и смех Тани Фролоой с перого подъезда - у нее была любоь с рыжим Игорем. Я очень хотел быть таким же зрослым. Очень. Но я не мог. И помню, что очень страдал. Очень.

Родители пытались ыгнать меня на улицу, одили к психологу, папа даже ходил тайком, просил ребят принять меня компанию, и они охотно соглашались, но я се рано продолжал сидеть дома. Я страдал. Родители за меня пережиали, я это чустоал и от этого страдал еще больше. А они из-за этого еще больше пережиали.
Единстенное, что спасало меня тогда – это моя фантазия. Я много мечтал, очень мечтал.

Учился я хорошо, очень. Мама сегда приходила с родительских собраний хорошем настроении и покупала мне мои любимые «трубочки» со слиочным кремом и пломбир. Она гоорила: «Нужно сегда держать планку, ее можно поднимать или хотя бы поддержиать на одном уроне, но опускать ее нельзя ни за что, ни на малейшую дольку». И я не опускал. Хоть иногда было трудно, ременами – очень.
Мне очень хотелось поделиться со сем дором пирожными, а потом смотреть, как мои пирожные приносят наслаждение и радость, но я не мог. Вернее я мог бы ыйти и раздать пирожные детям, но ни разу так и не попробоал. Я был не очень общительным мальчиком.

А однажды я любился. Так я не мучался никогда. Я шел со школы домой и сегда искал ее глазами. А она мне даже улыбалась, когда мы стречались зглядами. Но я так и не подошел. И очень страдал. Очень.
Прошло много лет, я теперь зрослый, обеспеченный челоек и понимаю многое из того, что раньше не понимал. И я теперь знаю, что можно ыбиться из одиночеста, можно шагать гордо переди сех, можно быть сегда аангарде. Хоть и очень трудно. Очень. Порой – неыносимо. Особенно если у тебя нету рук.